Прелюдия для фортепиано

В музыкальных справочниках, изданных в Казани, фамилия «Виноградов» встречается не один раз: сын Василия Виноградова Юрия Васильевича тоже внес значимый вклад в музыкальную культуру республики — композитор, музыковед, замечательный педагог, заслуженный деятель искусств Татарстана.

Есть имена, которые заслуженно называют первыми в истории становления татарской профессиональной музыки. Это основоположник музыкальной драмы Салих Сайдашев, создатели первой национальной оперы на современную тему «Сания» Султан Габаши, Газиз Альмухамедов и Василий Виноградов. Ничего подобного этой опере в 1925 году не было не только в соседних регионах, но и во всей тогдашней Республике Советов! Вскоре последовала следующая работа друзей — опера по поэме М. Гафури «Эшче» — «Рабочий», в которой раскрывалась революционная эпоха 1905- 1907 годов. После премьеры летом 1930 года в Казани её показали в Москве на Всесоюзной олимпиаде национальных театров, вызвав этим широкий общественный резонанс.

Казань всегда была очагом культуры края, и если Салих Сайдашев был коренным казанцем, то остальные первопроходцы связали свою судьбу со столицей позднее. Султан Хасанович Габаши детские годы провёл в родной деревне Малый Сулабаш Высокогорского района, потом жил в Уфе, куда семья переехала в связи с избранием отца членом Мусульманского собрания. Казань стала третьим родным островком в его жизни: здесь он учился в знаменитом медресе «Мухаммадия», затем на юридическом факультете университета.

Василий Иванович Виноградов родился в Елабуге в семье врача, детство провёл в Уфе. С юных лет занимаясь игрой на скрипке, он мечтал учиться в Петербургской кон­серватории, но по настоянию отца поступил на юридический факультет Московского университета. Однако с музыкой связи не порывал: брал частные уроки игры на скрипке у профессора Московской консерватории И.В.Гржимали и по теории музыки у А.П.Соловцова.

В те же годы он познакомился с А.А.Литвиновым — скрипачом, дирижёром, впоследствии директором Казанского музыкального училища и будущим дирижёром оперы «Сания». Тогда, в Москве, Александр Александрович руководил студенческим симфоническим оркестром Московского университета, а студент этого же университета Васи­лий Виноградов накапливал свои первые сочинения: квартет, вальс, пьесы для фортепиано. После окончания учёбы он пару лет проработал юристом в Уфе, а в 1921 году приехал в Казань. И уже вскоре здесь прозвучала «Татарская сюита» для симфонического оркестра в трёх частях.

Во время учёбы Салиха Сайдашева с 1934 по 1938 год в студии при Московской консерватории его место дирижера, композитора и заведующего музыкальной частью Татарского академического театра занимал В.И. Виноградов.

За это время он оформил большое количество пьес — русская и зарубежная классика, переведённая на татарский язык: «Доходное место» А. Островского, «Коварство и любовь» Шиллера, «Тартюф» Мольера; пьесы татарских драматургов: «Яшь йерэклэр» («Молодые сердца») Ф.Бурнаша, «Томан артында» («В тумане») Ш.Камала, «Га бану» М. Файзи...

По описаниям современников, Василий Иванович I высоким, строгим на вид человеком. В длинном демисезонном пальто с поднятым воротником он приходил незадолго до начала спектакля, замечаний оркестру никогда не делал и, закончив дирижировать, сразу уходил.

Годы создания оперы «Сания» были трудными и прекрасными. Каждый из трёх друзей в одиночку ни за что бы не решился взяться за такое ответственное дело. Работу распре­делили примерно так: за либретто и тексты отвечал Альмухамедов, за мелодический материал — фольклорист Габаши, а за гармонизацию и оркестровку — Василий Иванович Виноградов. Но, разумеется, как башкирский народный певец Газиз Альмухамедов мог предложить свой вариант мелодий для арии героини, например, а Султан Хасанович тонко чувствовал природу хорового письма, умел органично добавить к национальной мелодии подголоски, от чего фактура звучала полновесно и, самое главное, естественно. Таким образом, роли соавторов часто менялись и взаимодополнялись.

Много в те годы было написано и добрых, и критических слов по поводу опер «Сания» и «Эшче», отмечалось, что они представляли больше исторический, нежели худо­жественный интерес. Однако не это главное в значении их для будущего татарской музыки. Работа друзей доказала: можно создавать оперу на основе синтеза национального мелоса и опыта оперной классики! И впервые на сцене театра певцы запели на татарском языке. А каким волнующим событием стала премьера, ведь участвовали в ней не только профессиональные артисты, но и учащиеся Восточного му­зыкального техникума. Партию Сании исполняла студентка Московской консерватории Сара Садыкова, будущий композитор. А роль её возлюбленного бедняка Зии пел сам Газиз Альмухамедов. И другой соавтор выходил на сцену, на афише в перечне исполнителей указано: староста — Габаши. Василий Иванович Виноградов был волнующимся зрителем, зато в оркестре на фортепиано партию недостававшей арфы играл его сын Юрий. Позже он часто выступал в концертах с собственными переложениями фрагментов оперы. Было ему в ту пору восемнадцать лет, он учился в Восточном музыкальном техникуме по классу фортепиано и композиции на последнем курсе. На госэкзаменах весной он исполнил фортепианные пьесы собственного сочинения. В том же году Юрий поступил в Ленинградскую консерваторию. Сыгранные на вступительных экзаменах канон и фуга были высоко оценены ректором Александром Константиновичем Глазуновым.

Учился Юрий на двух факультетах: фортепианном у М.М. Черногорова и композиторском у М.О. Штейнберга. Среда студентов класса композиции его внимание сразу привлёк аспирант, который был старше его только на несколько месяцев — им оказался Дмитрий Шостакович. Они познакомились и остались друзьями на всю жизнь. В семейном архиве Виноградовых хранятся письма Дмитрия Дмитриевича своему другу. Их педагог Максимилиан Осеевич Штейнберг был человеком энциклопедических познаний, доктором искусствоведения, в своё время одновременно окончившим естественный факультет Петербургского университета и консерваторию по классу композиции у самого Николая Андреевича Римского-Корсакова. Поэтому понятно, почему с особым чувством Юрий Васильевич впоследствии читал нам, студентам теоретико-композиторского факультета, лекцию «Гармония Римского-Корсакова». Объясняя понятие «цветной слух» в связи с его творчеством, он вспоминал, что когда был сильно болен, видел звуки в цвете. Потом, по мере выздоровления, это ощущение у него постепенно пропало.

Подходя к теме «Современная гармония», Юрий Васильевич рассказывал, какое сильное впечатление произвела на него постановка оперы «Воццек» австрийского композитора XX века Альбана Берга на сцене Государственного академического театра оперы и балета имени С.М. Кирова в 1927 году. Премьера оперы в Берлине состоялась двумя годами ранее. Это сочинение написано принципиально новым языком в стиле музыкального экспрессионизма, и поставить его удалось в период относительной «оттепели», ведь потом, в сороковые и пятидесятые годы, у нас в стране запрещалось играть даже «безобидных» импрессионистов.

К сожалению, тяжёлая болезнь вынудила Юрия Васильевича оставить учёбу в консерватории. Уже в 1946 году, будучи опытным композитором и педагогом, он экстерном окончил теоретико-композиторский факультет Музыкально–педагогического института имени Гнесиных. С 1936 года Юрий Васильевич преподавал музыкально-теоретические дисциплины в Казанском музыкальном училище и руководил творческой группой молодежи. Класс композиции Виноградова в своё время окончили Энвер Бакиров, Хуснулла Валиуллин, Исмай Шамсутдинов, Ренат Еникеев — и это только фамилии представителей старшего поколения. А всех последующих учеников не только по композиции, но и по музыкально-теоретическим дисциплинам не сосчитать. Со дня основания Казанской консерватории по 1977 год Юрий Васильевич преподавал на теоретико-композиторском факультете, где вёл предметы чтения симфонических партитур, истории оркестровки и спецкурс по гармонии. В 1977 году в возрасте семидесяти лет он ушёл на пенсию. Жили Виноградовы на улице Волкова, которая раньше называлась Второй Горой. Это был дивный уголок старинной части Казани, утопавший зимой в снегу, а летом — в зелени. Василий Иванович дожил до 1948 года, был на заслуженном отдыхе, а сын ходил на работу в музыкальное училище пешком. Путь, надо сказать, не близкий, если учесть, что Юрий Васильевич не имел одной ноги и пере­двигался на костылях. И это при том, что он был высоким, красивым мужчиной крупного телосложения. Его часто видели отдыхающим по пути на работу на скамейке в Лядском саду. Когда наш курс учился у него с 1971 по 1973 год, ему было за шестьдесят, и он приезжал на лекционные занятия и экзамены на такси. Потом подолгу ждал вызванную по телефону машину, сидя около вахтёра. На индивидуальные занятия мы ходили к нему домой, волнуясь каждый раз за предстоящий урок и замечая красоту Второй Горы только уже на обратном пути. Во дворике часто заставали Юрия Васильевича сидящим на стуле возле входной двери: он дышал свежим воздухом.

Лекционные занятия Юрий Васильевич вёл очень интересно. Только часто возникало ощущение неловкости от того, что он говорил о музыке, которую мы ещё не знали, упоминал книги, которых ещё не читали. На занятиях дома задания по анализу и игру на фортепиано он проверял, сидя рядом у инструмента, а гармонические задачи — за письменным столом. Проверял медленно, скрупулёзно, часто писал над каким–нибудь тактом свой вариант. В это время я любила разглядывать всё вокруг. Письменный стол стоял у окна, в центре комнаты — рояль. Самая большая стена вся была в полках с книгами и нотами. На противоположной от окна стене висел большой написанный маслом портрет матери. Мне всегда казалось, что это Татьяна, дочь Юрия Васильевича, так сильно было сходство всех троих: характерный овал лица, тёмные вьющиеся волосы. Как-то я сказала ему об этом.

— Нет, — сразу возразил Юрий Васильевич, — я похож на папу.

На столе в рамочке стоял небольшой портрет Василия Ивановича, вошедший затем в справочник и другие издания, и мне казалось, что он выглядел совсем иначе. Но, видимо, Юрию Васильевичу хотелось быть похожим на отца, в то время я так подумала. И только совсем недавно мне посчастливилось взять в руки фотографию 1926 года, снятую сразу после спектакля прямо на сцене театра. В первом ряду сидели режиссёр-постановщик Газиз Айдарский, дирижёр А.А. Литвинов и трое композиторов: В.И. Виноградов, Газиз Альмухамедов и Султан Габаши. Я не поверила своим глазам, так разителен был контраст между обликом Василия Ивановича на фото, стоявшем на столе, и его лицом на групповом фотоснимке. На втором Василию Ивановичу был только пятьдесят один год, а на памятном мне — за семьдесят. Лишь приглядевшись внимательно, я узнала знакомые черты, чуть лукавую усмешку, которую иногда замечала и у Юрия Васильевича тоже. Конечно же, они были очень похожи.

Старинный рояль фирмы «Беккер», за которым проходили занятия, сейчас находится в музее Салиха Сайдашева. После капитальной реставрации фортепианными мастерами С.Д.Гурьяновым и В.И.Киселёвым он обрёл новый концертный вид, ни одно музыкальное собрание в музее не проходит без него. В декабре 1998 года здесь состоялся концерт-встреча с композитором Алмазом Монасыповым. Звучала его музыка под аккомпанемент рояля. Играли исполнители, играл и сам автор. После концерта, делясь впечатлениями, некоторые остались в зале, окружили рояль. И вспомнились занятия в доме Виноградовых, студенческая пора.

— Мы играли на нём Юрию Васильевичу гармонические модуляции, — говорю Алмазу Закировичу.

— Я тоже, — отзывается он.

Алмаз Монасыпов занимался по гармонии в классе Юрия Васильевича в 1952 году, а мы — ровно двадцать лет спустя...

Юрий Васильевич всегда много работал, ответственно относясь к своему делу, он занимался с нами сверх положенных часов. Конечно же, уставал, болел часто, и не всегда наши результаты радовали его. Вот характерный отрывок из его письма к ученику по композиции Борису Четвергову:

«В Казани весна настоящая, «без обмана». Вчера после грозы, вечером, посидел у нас во дворе, наслаждался ароматом молодой листвы тополя, берёзок и зацветающего канадского клёна. И, сказать по правде, впечатления от оживающей природы радуют куда больше, чем впечатления от педагогики и искусства. Ученики занимаются плохо, на концертах мне бывать трудно».

В последний год перед выходом на пенсию Юрий Васильевич в основном работал на дому, посылая на кафедру подробные отчёты в виде писем. Я была начинающим педа­гогом на этой же кафедре и помню, как его письма зачитывались вслух. А когда при распределении учебных нагрузок на очередной учебный год кто-то из молодых преподавателей получал больше тысячи часов и говорил, что это много, тут же приводили в пример Юрия Васильевича, нагрузка которого при работе на полставки составляла семьсот (!) часов (профессорская нагрузка — 800 часов в год), и он, мол, ни разу не возразил.

Многие музыковеды занимались у Юрия Васильевича не только по гармонии, но и по специальности, писали под его руководством курсовые, дипломные работы. Был он к пишущей братии очень строг, студенты побаивались нести ему слабые тексты, потому что сразу раздавалось знаменитое: «Ох-ох-ох, э-хе-хе... Что это за галиматья?»

При разборе произведений он не допускал в описании музыкальных явлений никаких литературных вольностей, только строгий анализ и всё. Наша однокурсница Эльмира Якубова сочинила и вставила в текст такую фразу: «Мелодия никнет, кутаясь в саван траурных ритмов...». Потом она сидела возле письменного стола рядом с Юрием Васильевичем и смотрела, как взгляд педагога скользил построчкам. Вот он споткнулся на этой фразе... Юрии Васильевич долго молчал и, наконец, произнёс: «Ну что же, неплохо, оставим так». Эльмира была счастлива, ведь как интересно в академический текст внести что-то художественное.

Юрий Васильевич дождался рождения внучки Кати, с радостью слушал, как она подаёт голосок из соседней комнаты. Однажды Таня привела её с собой в консерваторию, Юрия Васильевича тогда уже не было. В фойе крохотная девочка с двумя косичками.

— Какая маленькая! — умилилась я.

— Я уже большая, — тут же возразила Катя.

Прозвучало это в классическом детском произношении: «Я уже босая!»

Присела на корточки, чтобы получше рассмотреть ее на меня доверчиво взглянули знакомые глаза Юрия Васильевича.

В конце второго курса мы должны были сдавать завершающий экзамен по гармонии. Испытание предстояло сложное: помимо решения экзаменационной задачи в классе и традиционных билетов нужно было также представить большое количество самостоятельных работ: письменный гармонический анализ какого-либо произведены, сочинённые вариации, обработку народной песни в двух вариантах — для хора и для голоса с фортепиано — и последнее: сочинение прелюдии для фортепиано. Всё это мы готовили заранее и носили частями педагогу для проверки. Глядя на фрагмент моей прелюдии в черновике, Юрий Васильевич перевернул нотный листок на другую сторону, ища продолжения. Но там рукой моего мужа, старшекурсника-композитора Шамиля Шарифуллина, было написано: «basso-ostinato» и выведено несколько нот шагающих басов. Юрий Васильевич посмотрел на это и спросил:

— А товарищ, который сочиняет остинатные басы, умеет писать прелюдии?

— Да нет, что вы, — заверила я его, — совсем не умеет.

Из всех знакомых ребят класса композиции легко писал такие вещи только Саша Миргородский. Одной из сокурсниц он действительно помог, быстро накидав ей нужную вещь в стиле Чайковского. Свою прелюдию для фортепиано я сочиняла сама. Юрий Васильевич встал, чтобы проводить меня и закрыть дверь, я складывала тетради. Он спросил, не слышала ли я что-либо о ЧП в консерватории, о недостойном поведении студента с кафедры струнных инструментов.

— Да, — отвечала я, надевая пальто, — слышала, только вот там двое таких студентов с бородкой, один — дирижер-хоровик, другой — виолончелист, и я не знаю, который из них...

Тут я осеклась, потому что услышала смех. В изумлении глянула на Юрия Васильевича: он смеялся! Всегда строгий, сдержанный — и смеялся! Что-то, значит, было в нас в наши двадцать лет, если даже своей глупой болтовней могли рассмешить. Прошло время, сейчас нам не по двадцать, а по пятьдесят, и мы уже догоняем по возрасту своих учителей, все лучше понимаем их, ведь они остались в нашей памяти все такими же. И если бы можно было прокрутить кассету времени назад, я бы сказала Юрию Васильевичу самые теплые слова ученицы. А еще я бы стала смешить его нарочно!

Наиля Шарифуллина
Печатается по материалам журнала «Казань», 2004, № 5

Праздники души

Когда вспоминаешь о Юрии Васильевиче Виноградове, видишь ею облик: серьёзный, внимательный взгляд, немножко грустные глаза, высокий лоб, правильные черты лица. Ещё более запоминалось, когда завязывался разговор, общение. Тогда лицо его оживлялось, и этот человек вызывал доверие особенной добротой, искренностью и правдивостью. Не помню, чтобы Юрий Васильевич в чём-то меня разочаровал, даже когда критиковал по какому-либо поводу. Отношение моё к нему не менялось вследствие особого доверия ученика к учителю. А учителем, педагогом он был превосходным.

Методика его преподавания заключалась в том, что он всегда начинал с азов, шаг за шагом усложняя задания. Приходить к Юрию Васильевичу на урок неподготовленным всегда было неловко.

Юрий Васильевич не любил лишних слов, так же как не проявлял излишней чувствительности. Всё было просто, по-домашнему уютно (по композиции он, как правило, занимался с учениками у себя дома). И часто не хотелось расставаться и с этим уютом, и с замечательным педагогом.

В кабинете у Юрия Васильевича стоял огромный старинный рояль и была масса разных стеллажей, полок с книгами и нотами. Нередко ноты лежали на рояле, стояли на пюпитре, даже были сложены на полу. Но мнимый «беспорядок» всегда переходил, наоборот, в полную гармонию нотного материала, когда ему приходилось что-либо показывать, играть примеры из музыкальной литературы. Выяснялось, что всё было под рукой, ни за чем не нужно было тянуться, рыться на полках. Юрий Васильевич всегда сам готовился к каждому уроку, предварительно все расставив на свои места.

Юрий Васильевич не любил опозданий на урок, но даже если мне случалось опоздать, он не делал замечания. Зато насколько было приятно видеть, когда я входил с боем старинных часов, как какая-то особая радость озаряла его лицо. Вообще одним из замечательных качеств Юрия Васильевича было уважительное отношение к любому человеку, кто бы он ни был. Для меня это в дальнейшем стало примером для подражания на всю жизнь, так же как его удивительная скромность. Только на концерте, посвящённом семидесятилетию Ю.В.Виноградова, я убедился, насколько это был яркий, самобытный композитор.

Во время моей службы в армии Юрий Васильевич поддерживал меня своими письмами (я служил тогда в ГДР), и особенно внимательно отвечал, если требовались какой-то совет и моральная поддержка.

Когда я нашёл время для сочинения музыки в армейской среде, он сразу это заметил: «Не перестаю удивляться Вашей настойчивости, преданности и любви к сочинению музыки. Эта черта Вашей натуры мне очень и очень нравится. Думаю, что со временем она должна дать весьма хорошие результаты».

Никогда Юрий Васильевич не говорил плохо о своих коллегах-композиторах как в личном плане, так и о музыке. Очень высоко ценил татарских композиторов А.С.Ключарва и М.Музафарова, всегда с удовольствием показывал их сочинения. Если кого-то и критиковал, то очень обоснованно, не размениваясь общими замечаниями. Однажды я попытался сочинить песню и написал ему об этом желании. Юрий Васильевич сразу объяснил, с какими трудностями можно столкнуться в этом жанре музыки: «Хорошую настоящую песню создать очень трудно. Бояться этого не следует. Не получится сразу, получится во второй или третий раз. Песенный текст также несёт большую нагрузку — он должен быть очень выразителен и ёмок. Чем ближе Вы будете к живой, повседневной музыке, тем больше извлечёте пользы для себя в тех условиях, в которых сейчас находитесь».

Как-то мне между прочим пришлось пожаловаться Юрию Васильевичу о некоторых недобрых и завистливых сослуживцах. Он сразу откликнулся на это и даже вспомнил сходную ситуацию из своей жизни: «Ваши слова о том, что кроме хороших товарищей судьба «подарила» Вам и совсем иных, меня немного встревожили. Не проявляется ли «активность» последних против Вас, как музыканта? Это переносить наиболее тяжело. Знаю по себе, т. к. в начале 20-х годов, работая монтёром в электромеханической мастерской, немало вытерпел от некоторых своих «коллег» по этой профессии. «Закалка» такого рода, к сожалению, весьма болезненна. Лучше бы её не было».

Юрий Васильевич очень заботился, чтобы я систематически занимался на фортепиано во время прохождения службы: «Если Вы имеете возможность заниматься на рояле по 1,5 часа в день регулярно, то занимайтесь неукосни­тельно, стараясь добиться максимальной эффективности. В общем считаю, что Вам с этой стороны очень повезло. Ведь так легко было оказаться в полном отрыве от музыки».

Когда в части, где я служил, мне предложили организовать духовой оркестр, Юрий Васильевич очень советовал за это дело не браться: «Любой дирижёр только тогда может быть авторитетом в глазах своих подчинённых, когда сам умеет играть хотя бы немного на каком-нибудь духовом инструменте. Конечно, альт Вы можете получить в своё распоряжение. На нём быстро обучаются даже самые немузыкальные люди. Но ведь Вам самому надо быть учителем своих оркестрантов. Если возможно, не связывайтесь с этим делом, Боря. Не для Вас это дело».

Новости музыкальной жизни Казани тех лет Юрий Васильевич сообщал мне регулярно и подробно. В одном из писем он сообщал о строительстве нового концертного зала: «У нас понемногу растёт корпус концертного зала радом с консерваторией. Через год должны закончить полностью. Говорят даже, что из ГДР привезут орган и установят на эстраде. Другая новость — с октября или ноября откроются постоянные симфонические концерты, главным дирижёром которых согласился стать Натан Григорьевич Рахлин. В октябре состоится конкурс, где будут отобраны артисты этого оркестра. Поскольку Рахлин — имя, человек энергичный, с весом, можно думать, что дело это будет поставлено по-настоящему, и Казань наконец-то! будет иметь свой постоянный симфонический оркестр».

Юрий Васильевич Виноградов для многих его учеников и для меня был педагогом на всю жизнь. Уже позже, поступив в консерваторию, я по-прежнему посещал его в квартире на улице Волкова, показывая очередное сочинение или задачу по гармонии. И, как раньше, ждал этих встреч, так необходимых мне прежде всего для души. И каждая такая встреча приносила мне много радости.

Четвергов Борис Геннадьевич,
композитор, заслуженный деятель искусств Республики Татарстан

Печатается по материалам журнала «Казань», 2004, № 5